Печать
?3, 2017

МЕНЯЮЩАЯСЯ КОНФИГУРАЦИЯ МИРОВОГО ПОРЯДКА: ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ И РОЛЬ США

О.В. Приходько,
Кандидат исторических наук,
ведущий научный сотрудник Центра региональных проблем
Института США и Канады РАН
e-mail:

П. Е. Смирнов,
старший научный сотрудник,
Центра российско-американских отношений
Института США и Канады РАН,
e-mail:

Аннотация. Статья посвящена основным тенденциям эволюции мирового порядка в начале XXI века и той роли, которую способны играть США в условиях уменьшения их – а также Запада в целом – удельного веса в мировой экономике и политике. Проанализированы дискуссии, идущие в американском экспертном сообществе о характере формирующегося мирового порядка и месте в нём США, в том числе в условиях возникновения новых центров влияния в незападном мире. Авторы останавливаются на некоторых теоретических аспектах мирового порядка, в том числе понятиях многополярности и полицентризма, роли международного права.

Ключевые слова: США, Китай, Европа (ЕС), БРИКС, администрация Д.Трампа миропорядок, геополитика и геоэкономика, альянсы.

EVOLVING GLOBAL ORDER: USA AND THE MAIN TRENDS

Prikhodko Oleg,
Ph.D. in history of international relations,
Leading research fellow Centre for Regional Studies
the Institute of USA and Canada Studies
Russian Academy of Sciences
e-mail:

Pavel Yevgenyevich Smirnov,
Senior research fellow,
Chief, Centre of Domestics Policy Research,
Institute for the U.S. and Canadian Studies,
Russian Academy of Science
e-mail:

Annotation. The article deals with key trends in the emerging global order of the early 21st century and outlook for the United States in this order, given the U.S. and Western share in world economy and politics declined. The authors analyze debate unfolding in the U.S. expert community concerning basic dominants of a new world order and prospect for the United States adjusting to new global reality, especially in view of rising alternative centers of influence in the non-Western world. The article dwells also on some theoretical aspects of the issue, including the concepts of multi-polarity and polycentrism, role of the international law in a new global arrangement.

Keywords: the United States, China, Europe (the EU), BRICS, the Trump administration, global order, geopolitics and geo-economics, alliances.

1. Эволюция мирового порядка: глобальные процессы и тенденции

Неизбежность появления нового миропорядка вытекает из исторической закономерности циклического подъема и заката великих держав. Международная система переживает период наиболее глубокой трансформации со времени создания послевоенного миропорядка во второй половине 1940-х годов. В основе этого процесса лежит совокупность целого ряда системных изменений (факторов), в числе которых размывание американской однополярности и нарастание полицентричности в международной системе, увеличение потенциала восходящих держав, которые выступают за придание международным отношениям более сбалансированного и равноправного характера.

Изменения, происходящие в мире с начала XXI века, свидетельствуют в пользу прогнозов тех, кто полагает, что к середине текущего столетия в глобальной расстановке сил произойдут сдвиги, в результате которых впервые за последние 500 лет западные державы перестанут доминировать в мире. В среднесрочной перспективе роль США и Европы в международных делах будет относительно сокращаться наряду с уменьшением их веса в глобальной экономике.

Постепенное формирование «постамериканского мира» становится реальностью, хотя этот процесс идет крайне сложно и зигзагообразно. Видный американский политолог, бывший редактор еженедельника Newsweek International Ф. Закария, который ввел в оборот это выражение, считает: «С ростом активности других стран огромное поле деятельности Америки неминуемо сократится. Смогут ли Соединенные Штаты приспособиться к появлению других сил – различной политической окраски и на разных континентах? Это отнюдь не означает, что воцарится хаос или агрессивность – всё как раз не так. Но единственный способ для Соединенных Штатов предотвратить чьи-либо враждебные действия – создать против них широкую долговременную коалицию. А это станет возможным, только если Вашингтон сможет продемонстрировать свою готовность к тому, что другие страны будут являться полноправными участниками нового порядка. В сегодняшнем международном порядке прогресс означает компромисс»1.

Новая роль, которую США с их по-прежнему исключительными возможностями и глобальным присутствием могли бы, по мнению Ф. Закарии, играть в формирующемся миропорядке, весьма отличается от обычной роли сверхдержавы. «Это не нисходящая вертикаль иерархии, когда Соединенные Штаты принимают свои решения и затем сообщают о них благодарному (или молчаливому) миру. Но это очень важная роль, потому что в мире со многими игроками выработка плана и организации коалиций становятся главными формами власти»2.

Трансформация миропорядка носит во многом стихийный характер. Она включает в себя турбулентные процессы, которые проявляются в том числе в виде конфликтов и кризисов различного генезиса. Однако в ней присутствуют и элементы упорядоченности, отражающие растущий вес государств с формирующейся рыночной экономикой – появление и развитие неподконтрольных Западу международных структур в Евразии (БРИКС, ШОС, ЕАЭС, ОДКБ) и других регионах мира, соглашения по тем или иным проблемам в рамках многосторонних форумов (ООН, G-20), изменение голосующих квот в МВФ.

Эти тенденции отмечены в качестве доминирующих в Концепции внешней политики Российской Федерации в двух её последних редакциях (2013 и 2016 гг.). Так Концепция 2016 г. констатирует, что «в результате процесса глобализации складываются новые центры экономического и политического влияния. Происходит рассредоточение мирового потенциала силы и развития, его смещение в Азиатско-Тихоокеанский регион. Сокращаются возможности исторического Запада доминировать в мировой экономике и политике. Отчетливо проявляется многообразие культур и цивилизаций в мире, множественность моделей развития государств»3.

Фундаментальной первопричиной формирования нового миропорядка являются глобальные сдвиги в распределении экономических ресурсов влияния. Растущая экономическая мощь восходящих держав ведет к увеличению их влияния в мире. Суммарный ВВП семи самых крупных государств с формирующейся рыночной экономикой, – а к ним относятся и государства БРИКС за исключением ЮАР – опередил ВВП «большой семерки» ведущих западных держав. Хотя оценки экспертов разнятся, но, проецируя в будущее нынешние тенденции экономического развития, многие из них предполагают, что к 2020 г. на долю США, Китая и ЕС будет приходиться почти по 20% мирового ВВП, на Индию – 10% и Японию – около 5%. Некоторые зарубежные политики и эксперты ставят на одну доску ожидаемое наступление нового мирового порядка и закат Запада4. В 2014 г. экономика Китая по паритету покупательной способности вышла на первое место в мире, хотя по прогнозам западных экспертов это должно было случиться не ранее 2019 года. Правда по абсолютному показателю ВВП, а также по качественным характеристикам экономика КНР ещё значительно уступает США.

Созданные на основе американского доминирования структуры и механизмы поддержания миропорядка обнаруживают всё бóльшую ограниченность в сравнении с формирующимися более диверсифицированными механизмами регулирования международной системы. Они уже не могут обеспечить Западу прежнее превосходство и тем более абсолютную гегемонию. Мировая повестка дня всё больше определяется форматом G-20, нежели G-7, а центр политического и экономического притяжения постепенно смещается из Атлантического в Азиатско-Тихоокеанский регион.

Еще более противоречивыми и менее однонаправленными, чем в 1990-е годы, становятся доминирующие трактовки процесса глобализации. Происходит постепенный отказ от однонаправленных и линейных интерпретаций этого процесса, смысл которых заключался в том, что глобализация означает, прежде всего, неизбежное торжество во всемирном масштабе принципов «вашингтонского консенсуса», а значит, и подтверждение безальтернативности политико-экономического доминирования США и контролируемых ими международных институтов (в первую очередь, МВФ и Всемирного банка). Основным стимулом к изменению этих трактовок, и вообще, характеристики основополагающих тенденций глобального развития, стал мировой финансово-экономический кризис 2008-2009 гг.

Существенные изменения происходят и в интерпретации термина «геоэкономика» и всех связанных с ней инструментов, которые после окончания холодной войны стали такими же органичными, как и более традиционная геополитика. Теперь уже очевидно устаревание тех трактовок геоэкономики, которые бытовали в первое время после распада биполярности и краха противостоявшей капитализму социально-экономической системы и заключались во мнении, что геоэкономика способна полностью заменить собой геополитику. Именно такую трактовку дал в 1990 г. американский политолог, историк и экономист Э. Люттвак. Он утверждал, что за исключением отдельных частей мира, где военная конфронтация продолжает существовать по чисто внутренним или региональным причинам, окончание холодной войны ведет к неуклонному снижению роли военной силы в мировых делах, что отныне миром будет править лишь логика торговли, что Мировую политику на международной арене заменит Мировой бизнес с мириадами экономических взаимосвязей, опутывающих планету5.

Роль геоэкономики отнюдь не становится меньше, чем это предполагали авторы её первоначальных концепций, но она в гораздо большей степени, чем это представлялось большинству экспертов в начале 1990-х гг., применима к полицентричному, а не американоцентричному миропорядку и вовсе не делает менее значимыми силовые инструменты. Хотя на сегодняшний день в использовании торгово-экономических рычагов для укрепления своего влияния в мире преуспел в первую очередь Китай, геоэкономика всё более активно используется и другими международными игроками в незападном мире. Как считают бывший заместитель помощника президента США по национальной безопасности (при Дж. Буше-мл.) Р. Блэквилл и старший научный сотрудник Совета по международным отношениям Дж. Харрис: «при том, что возвышение Китая является, безусловно, важнейшей причиной возрождения геоэкономики, сосредотачивать внимание исключительно на Китае означает упускать из виду более широкий, более комплексный феномен. Развивающиеся страны всех «калибров» рассматривают геоэкономические инструменты как основные средства внешней политики практически в любой мыслимой ситуации»6.

Особенно следует упомянуть здесь нефте- и газодобывающие страны Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), в первую очередь Саудовскую Аравию, Катар, ОАЭ. Имея нередко соперничающие и конфликтующие интересы в регионе Ближнего Востока и Северной Африки, они используют свои экономические рычаги для влияния на происходящее в данном регионе политическое переустройство (это особенно ярко проявилось в событиях «арабской весны» – в вооруженных конфликтах, развернувшихся в Сирии и Ливии), для продвижения нужных им политических решений в странах Запада.

Р. Блэквилл и Дж. Харрис выделяют семь экономических инструментов, способных иметь геополитическое применение: торговую политику, инвестиционную политику, экономические и финансовые санкции, кибератаки, экономическую помощь в развитии, финансовую и денежно-кредитную политику, энергетику и сырьё7. При этом они признают, что современная геоэкономика демонстрирует возрождение государственного капитализма, что преимущество в глобальной конкуренции всё чаще получают те государства, которые в наибольшей степени способны концентрировать ресурсы в собственном распоряжении. Они выделяют Россию в числе тех незападных игроков, которые благодаря данным тенденциям имеют особенно много возможностей использовать геоэкономические рычаги влияния (в первую очередь нефтегазовые компании)8.

Структурные сдвиги в мировом балансе сил находят выражение в различных процессах и явлениях, происходящих в сфере глобальной и региональной безопасности. Происходит рост уязвимостей и обострение соперничества в мире – становится больше предпосылок для споров между государствами, особенно тех, что проистекают на почве конкуренции идеологий, политических и национально-религиозных идентичностей (постсоветское пространство, Балканы, Ближний Восток, Юго-Восточная Азия, регион Сахель в Африке), а также в борьбе за различные виды ресурсов. Те государства, которые ранее испытывали недостаток потенциала для отстаивания своих интересов, по мере его укрепления стали демонстрировать готовность действовать более решительно в ситуациях, представляющих угрозу для их национальной безопасности или геостратегического положения.

Одновременно возрастает взаимосвязанность мира, которая меняет понятие о границах. Способность государства реализовать свое влияние в мировых делах будет во многом зависеть от его умения действовать в составе международных коалиций и сетевых структур. Рынки становятся всё более связанными друг с другом инфраструктурно и финансово в результате переплетения внутри- и межрегиональных экономических связей. Увеличивающаяся мобильность населения и темпы миграции открывают новые возможности для экстремистских группировок и организованной преступности. Экспоненциальный рост информационных сетей и бурное развитие цифровых коммуникационных технологий оказывают всё большее влияние на общественные процессы, позволяя мобилизовать большие массы людей на политические выступления (Тахрир – в Египте, Майдан – на Украине). Они открывают новые возможности для транснациональных экономических и финансовых преступлений, для деятельности международных террористических организаций и структур, осуществляющих трансграничные нелегальные операции.

Происходит ослабление государств, особенно в глобальном сетевом пространстве, увеличивается число территорий, не контролируемых центральным правительством. Одновременно наблюдается всё более тесное переплетение проблем безопасности соседних регионов между собой. Особенно зримо этот процесс проявляется в усилении прямойзависимости внутренней безопасности в странах Европы (ЕС) от конфликтов на Ближнем Востоке. Хотя зависимость между этими регионами существовала и раньше, она носила более опосредованный характер и гораздо меньший масштаб. Теперь Европа сталкивается с явной угрозой экспорта терроризма и идей исламского радикализма с Ближнего Востока и беспрецедентным с окончания Второй мировой войны наплывом беженцев, который создает сильнейший стресс для ее адаптационных возможностей.

Однако глобальные тенденции развиваются не по прямолинейной траектории. Они подвержены воздействию таких этапных событий, как войны, революции или конфликты, которые несут масштабные международные последствия. Серьёзное влияние оказывают на них и существенные перемены в политике ведущих центров мирового развития – новый курс, который взяли США в результате избрания президента Д. Трампа с его «антилиберальной» трактовкой национальных интересов и неприятием идеи глобализации, является наглядным тому примером.

Утверждение полицентрических начал в мировом порядке, кризис однополярности дают всё большему числу исследователей основание говорить о том, что параллельно глобализации и не отменяя её нарастают тенденции к деглобализации, дополнительный стимул которым дал приход Д. Трампа в Белый дом. Конечно, было бы несколько односторонним, как это делают некоторые российские эксперты, трактовать деглобализацию как «возвращение к ситуации, когда национальное государство несет ответственность за состояние дел в пределах своей территории и в отношениях с другими членами международного сообщества»9. Возврат к положению, когда национальное государство вновь станет исключительным субъектом мирового порядка, уже вряд ли возможен в условиях, когда интеграционные институты, пусть они и не гарантированы от периодических кризисов (как это происходит в настоящее время в ЕС), взяли на себя слишком много регулирующих функций, чтобы их можно было свести на нет.

Тем не менее, признаки деглобализации просматриваются в таких тенденциях, как замедление темпов роста мировой торговли. Страны, чьи экономики до сих пор были ориентированы на экспорт своей продукции (в первую очередь здесь следует назвать Китай), в большей мере переориентируются на внутренний спрос. До кризиса 2008–2009 гг. в течение более чем двух десятилетий темпы роста мировой торговли вдвое превышали темпы роста мирового ВВП. В сентябре 2016 г. Всемирная торговая организация (ВТО) опубликовала прогноз, согласно которому в следующем году впервые за 15 лет мировая торговля, возможно, будет расти медленнее, чем мировое производство (от 1,8 до 3,1% в сравнении с 2,2% роста мирового ВВП)10. Правда уже в следующем году ВТО начала корректировать эти алармистские предсказания, повысив прогноз роста мировой торговли в 2017 г. до 3,6% (благодаря, прежде всего, росту товарооборота в Азии и увеличению импортных потоков в Северную Америку). Однако руководители ВТО всё равно воспринимают эти оптимистические тенденции с большой осторожностью, особенно ввиду активизировавшейся протекционистской риторики в таких странах, как США, и роста глобальной геополитической напряженности.

Трудно не заметить связь (хотя и опосредованную) между, с одной стороны, тенденциями к деглобализации и дезинтеграции, казалось бы, нерушимых интеграционных институтов (в первую очередь, Евросоюза) и активизацией политического сепаратизма внутри даже тех государств, где деятельность интеграционных институтов и стирание границ, как было принято считать, делали этот сепаратизм неактуальным и ненужным (Шотландия, Каталония). При этом его носителями становятся не только оппозиционные и радикально-экстремистские движения, но и вполне легитимные правительства соответствующих регионов.

2. Американские дискуссии о мировом порядке

Если в первые два десятилетия после окончания холодной войны политологи в США были увлечены дискуссиями об «американской однополярности», то в последние годы всё большее место в этих обсуждениях занимает вопрос о меняющейся конфигурации миропорядка. В западном экспертном сообществе наблюдается широкая палитра точек зрения и гипотез в отношении будущего мироустройства, сроков его становления и тех явлений, которыми будет сопровождаться процесс его формирования.

То, что в системе международных отношений происходят значительные изменения, мало кто из американских политиков и экспертов ставит под сомнение, хотя существует большой разброс в оценках этих перемен: ведут ли они к качественной трансформации миропорядка и формированию его новой модели или вписываются в существующие рамки, не подвергая ревизии его устои. Сторонники каждого из подходов приводят свои аргументы. Если для первых характерен акцент на показателях меняющегося соотношения сил в мировой экономике, прежде всего, в связи с экономическим подъемом Китая, то вторые указывают на сохранение явного преимущества за Западом по критериям совокупной мощи («жесткой» и «мягкой» силы) и качественным характеристикам военного потенциала.

С точки зрения адептов неореалистской школы политологической мысли, в основе системы международных отношений лежит распределение материальной силы. Концентрация силы является, по их мнению, ключевой детерминантой внешней политики. Они убеждены, что для крупных и мощных государств естественно опираться на атрибуты силы. У приверженцев «неореалистского» подхода военная сила и война играют главную роль в понимании того, как распределяется влияние в мире. Они полагают, что становление новых центров силы будет неизбежно сопровождаться нарастанием военно-политической напряженности в мире. По мнению Дж. Миршаймера, «великие державы определяются на основе соотношения между их военными потенциалами. Чтобы соответствовать квалификации великой державы, государство должно обладать достаточными военными активами, чтобы всерьез бороться против наиболее сильного государства в мире в ходе полномасштабной неядерной войны»11.

Теоретики, принадлежащие к неореалистскому направлению – Дж. Миршаймер, Ч. Капчан и Т. Эш – считают наиболее вероятной моделью будущего мироустройства многополярность, ключевой чертой которой является многостороннее соперничество великих держав. Согласно другому сценарию, в силу определенных событий, например военного конфликта США с Ираном, будущий миропорядок будет выстраиваться вокруг противоборства Запада и исламского мира, где другие полюса и центры влияния постараются оставаться над схваткой, не давая себя втянуть в эту конфронтацию. «Конфронтационные модели» нового миропорядка, даже если они и не предполагают, что соперничество между различными центрами силы будет выплескиваться в виде открытых вооруженных конфликтов, подразумевают существенные ограничения для международного сотрудничества в решении общих проблем и вызовов.

Политологи же консервативного толка, в частности С. Брукс, У. Уолфорт, Р. Кейган, Ч. Краутхаммер полагают, что «американская однополярность» является долговременным явлением и сохранится в обозримой перспективе. Они оспаривают тезис своих оппонентов о закате однополярного миропорядка, утверждая, что подобный взгляд недооценивает силу США точно так же, как недавние разговоры об «американской империи» ее преувеличивали. В ответ на аргумент, что доля США в мировом ВВП постоянно сокращается, приверженцы «однополярной концепции» приводят свои доводы: как четверть века назад, когда холодная война сменилась периодом американской гегемонии, так и сейчас перевес США над конкурентами по традиционным критериям силы больше, чем он был у какого-либо государства в новейшей истории. На Соединенные Штаты приходится почти половина мировых расходов на оборону и четверть мировой экономики.

Теоретики консервативного направления предполагают, что полюса или основные центры влияния будущего мирового порядка будут группироваться в два враждебных лагеря по аналогии с периодом биполярной конфронтации Восток-Запад. Однако теперь линия глобального размежевания пройдет между западными державами, к которым примкнут новые демократические государства (в частности, Индия), и странами с автократическими режимами, к которым они причисляют Россию, Китай, Иран и всех тех, кто, по их мнению, является противником либерального миропорядка. Однако подобная гипотеза уже не раз опровергалась практикой. Достаточно привести пример, когда в 2010 г. такая великая страна из числа новых демократий, как Индия, не поддержала инициативы Запада в ООН по санкциям в отношении тогдашнего репрессивного режима Мьнямы, оказав твердую дипломатическую поддержку властям этой страны.

Для политологов из лагеря либеральных институционалистов характерным является постулат о том, что под влиянием глобализации и распространения транснациональных коммуникаций природа международных отношений эволюционирует, требуя пересмотра традиционных представлений о государственных интересах. Они отводят многосторонним институтам ключевую роль в регулировании международной системы, формировании совместных и гармонизации несовпадающих интересов государств. По их мнению, глобализация и уплотняющиеся сети международных обменов и информации повышают востребованность институциональных механизмов управления на глобальном и региональном уровнях.

«Либералы-системники» придерживаются схожих воззрений, но акцент делают на постепенном и все более широком распространении либеральных ценностей в духе идеи Канта о том, что сила примера имеет решающее значение. Этот процесс, по их мнению, происходит, с одной стороны, в результате расширения зоны действия либеральной экономики в мире под влиянием экономической глобализации и растущей экономической взаимозависимости и, с другой стороны, вследствие того, что либеральный правовой порядок начинает поддерживать самостоятельно существующее международное гражданское общество. Они предполагают, что эти процессы приведут к ограничению распространенности силы в международных отношениях.

Ряд авторитетных американских политологов – преимущественно представители разных направлений школы «реализма» (К. Уолтц, Дж. Миршаймер, Ч. Капчан, К. Лейн и т.д.) и либерального течения (в частности, Дж. Айкенберри, А.-М. Слотер, П. Канн) – изначально поставили под сомнение тезис своих оппонентов из лагеря консерваторов, что статус США как безоговорочного гегемона будет сохраняться длительное время, и предсказывали неизбежность сравнительно скорого перехода к многополярному мировому порядку. В своих работах они призывали США умерить гегемонистские амбиции и подумать о том, как приспособиться к долгосрочным сдвигам в глобальном балансе сил. По их мнению, США придётся адаптироваться к своим более ограниченным возможностям влияния в мировых делах. Они выражали сомнение, что Соединенные Штаты смогут вернуться к своему прежнему привилегированному положению глобально доминирующей державы.

3. Место и роль США в трансформирующейся системе международных отношений

Формирование миропорядка является во многом стихийным процессом, на который даже США при всем их могуществе как единственной сверхдержавы не в состоянии повлиять решающим образом. Иное дело – институциализация изменений в системе международных отношений. Исторически системные сдвиги в международном институциональном порядке происходили в результате радикального изменения баланса сил, как правило, по итогам крупномасштабных войн и военных конфликтов. И легитимность этих перемен определялась правами государств-победителей. Однако нынешний мир во многом отличается от того, каким он был в предыдущую эпоху, когда роль военной силы была исключительной и всё определяющей.

В отсутствие системообразующих событий, которыми традиционно являлись большие войны и конфликты, перераспределение влияния в рамках существующих международных институтов происходит в процессе длительной и сложной борьбы между государствами с конкурирующими представлениями о миропорядке. Здесь действует общая закономерность: чем более важную роль играет многосторонняя организация в международных отношениях, тем сильнее ее наиболее влиятельные члены сопротивляются дележу своей власти с претендентами на равный с ними статус.

В создание и поддержание послевоенного миропорядка США инвестировали непропорционально больше средств и ресурсов, чем другие государства, но они и больше других получают преимуществ от него, являясь основным бенефициаром существующего статус-кво. Происходящие изменения в глобальном балансе ведут к размыванию американоцентричной системы поддержания миропорядка. Глобальный финансово-экономический кризис 2008–2009 гг., самый сильный за многие десятилетия, усилил тенденции, которые ведут к эрозии американской однополярности. Не столь заметно, но всё-таки сокращается влияние США и в сфере международной безопасности. Соединенные Штаты оказались неспособны разрешить конфликты и кризисы в различных регионах мира – от Корейского полуострова до Ближнего Востока.

Всё больше западных политологов признаёт невозможность сохранения миропорядка, построенного на американском доминировании, но мало кто из них видит альтернативу лидерству США в мировых делах. Соединенные Штаты заметно превосходят ближайших конкурентов по совокупности военной, экономической и мягкой силы. Согласно оценкам экспертного совета, при директоре Национальной разведки США (NIC), в обозримый период Соединенные Штаты останутся «первыми среди равных» в ряду великих держав и продолжат в той или иной степени доминировать в мировых делах благодаря превосходству по ряду важных параметров силы и унаследованной роли лидера12. По их прогнозам, на период до 2030 г. ни одно из государств не сможет приобрести статус гегемона. Эксперты NIC полагают, что на фоне подъема Китая и экономической мощи Азии в целом, продолжится относительное падение экономик Европы, Японии и России. К 2030 г. доля Запада (США, Европа и Япония) в мировом ВВП составит явно меньше половины.

США сохраняют лидерство по многим качественным параметрам экономической силы, несмотря на бурный рост китайской экономики. Лидирующее положение Соединенных Штатов во многом определяется тем, что 41% всех платежей в мире производится в американской валюте. В то же время серьезной проблемой для США является стремительный рост госдолга, который с 2007 г. увеличился почти в два раза и достиг 14,4 трлн долларов в 2016 г., что составляет 80% американского ВВП. Увеличивается зависимость США от иностранных инвесторов в финансировании американского госдолга. Положение пока спасает сохраняющееся доверие зарубежных держателей американских гособлигаций к доллару и высокий спрос на него в качестве мировой резервной валюты. Это доверие позволяет США более легко и с меньшими затратами финансировать долг по сравнению с другими странами, которые находятся в схожей фискальной ситуации. Однако в 2015 г. иностранные держатели американских облигаций впервые купили меньше этих ценных бумаг, чем продали. Иностранным государствам принадлежат долговые финансовые обязательства Соединенных Штатов на 4 трлн долл., и еще 2 трлн долл. – частным фондам и инвесторам. Наибольшая доля этого долга находится у Японии – 1,09 трлн долл. и Китая – 1,05 трлн долларов13. До 2016 г. Китай в течение почти десятилетия был крупнейшим кредитором США.

На обозримую перспективу США останутся доминирующей в военном отношении державой мира, соответственно им невыгодно, чтобы девальвировалась роль силы в международных отношениях. Вместе с тем, как заявил на слушаниях в Конгрессе председатель КНШ Дж. Данфорд, наукоемкие технологии военного назначения, которые раньше генерировались в рамках ВПК, теперь становятся более доступными в результате развития технологий в негосударственном секторе, и все эти процессы подрывают американское влияние в мире, техническое превосходство вооруженных сил США14.

4. Военно-политические альянсы в политике США: преемственность и новизна

С проблемой сохранения военного доминирования США в мире тесно связаны вопросы о поддержании военно-политических альянсов, в которых Вашингтон участвует, о том, в какой мере каждый из этих альянсов сохраняет свою целесообразность для него самого. США на сегодняшний день связаны военно-политическими обязательствами со странами, составляющими в сумме 25% населения Земли и производящими 75% мирового ВВП. Многие американские исследователи считают, что такая обширная сеть альянсов не укрепляет безопасность США, а наоборот увеличивает риск их втягивания в военные конфликты. Правда, эту угрозу не следует преувеличивать: как считает профессор Университета Тафтса М. Бекли, исследовавший различные примеры американского военного вмешательства в кризисные ситуации в различных регионах мира после Второй мировой войны, риск «опутывания» страны подобными обязательствами, хоть и реален, но вполне управляем. Политика США в сфере безопасности находится целиком в руках американских лидеров и определяется в первую очередь их восприятием того, в чем состоят жизненно важные национальные интересы. В тех же случаях, когда Вашингтон демонстрировал чрезмерную военную вовлеченность, это, по мнению автора, диктовалось не союзническими обязательствами, а преувеличенным восприятием внешней угрозы и недооценкой издержек от военной интервенции (имеется в виду, прежде всего, вторжение в Ирак в 2003 году)15. Следует в то же время признать, что подобное нередко неадекватное восприятие Вашингтоном характера внешних угроз и произвольность мотивировок для военных интервенций – это следствие той общей ситуации, которая сложилась после террористических атак 11 сентября 2001 г. и которая в то же время способствовала стиранию граней между постоянными институциализированными альянсами и гибкими «коалициями желающих», формирующимся ради проведения той или иной операции в кризисных и конфликтных регионах.

Резкое обострение отношений между Россией и США/НАТО, последовавшее за украинским кризисом и ставшее в то же время итогом той напряженности во взаимных отношениях, которая нарастала несколько предыдущих лет, заставило многих ученых в США и в целом на Западе вернуться к традиционному взгляду на руководимые США альянсы как на инструмент в первую очередь противодействия Москве. Однако даже в США некоторые эксперты считают маловероятным, чтобы украинский кризис смог дать НАТО возможность для формулирования новых целевых установок.

Д. Трампу после победы на президентских выборах и вступления в должность неизбежно пришлось смягчить некоторые свои радикальные лозунги относительно соблюдения союзниками по НАТО своих финансовых обязательств. Однако необходимость соблюдать преемственность в вопросе о военно-политических обязательствах США отнюдь не исключает того, и что и в данном аспекте практическая политика Вашингтона будет диктоваться, прежде всего, той совокупностью идей, которую представляет «трампизм», и которая заключается в акцентировании именно американских национальных приоритетов и критическом отношении к интеграционным и глобализационным процессам. Одним из первых проявлений такого отношения стал выход Вашингтона из соглашения о Транс-Тихоокеанском партнерстве (ТТП).

Очевидно в этой связи, что администрация Д. Трампа усилит давление на союзников как в Европе, так и в других регионах для более эффективного проведения в жизнь политики санкций в отношении тех или иных государств, объявленных «нарушителями норм международного поведения». Эти санкции еще в большей мере, чем при администрации Б. Обамы, мыслятся как инструмент реализации геоэкономического (а не только геополитического) влияния США, лоббирования интересов американских компаний. Именно геоэкономические соображения диктуют растущее стремление самых различных кругов американской элиты к экстерриториальному применению санкционных механизмов. Об этом свидетельствует, например, принятый летом 2017 г. обеими палатами Конгресса и подписанный Д. Трампом закон о новых санкциях против РФ в одном пакете с санкциями против Ирана и КНДР, который наносит непосредственный удар по интересам Европы и европейского бизнеса (в первую очередь, по газотранспортному проекту «Северный поток-2»).

Критикуя столь высокомерный подход администрации Д. Трампа к союзникам и её лозунг «Америка прежде всего», президент Совета по международным отношениям Р. Хаас отмечает, что за рубежом этот лозунг был интерпретирован как намерение оттеснить друзей и союзников на вторые роли. С течением времени такой подход приведет к тому, что другие начнут ставить на первое место себя, а это в свою очередь будет делать их менее склонными к тому, чтобы учитывать американские интересы и предпочтения (не говоря уже о том, чтобы признавать их приоритетность)16.

5. Новые центры силы и влияния

Представление о многополярном миропорядке получает всё большее распространение по мере подъема центров незападного мира, прежде всего Китая. В последнее десятилетие, особенно после глобального финансово-экономического кризиса 2008 г., формирование полицентричной структуры миропорядка приобрело явственный характер. К числу формирующихся самостоятельных центров влияния большинство политологов относят Китай, Индию, Россию, франко-германское ядро ЕС. Некоторые эксперты называют в качестве потенциальных претендентов на этот статус также Бразилию и Японию.

Китай в результате успешных многолетних реформ превратился в страну с мировым влиянием, став одним из самых ярких примеров использования геоэкономических механизмов как средства достижения своих геополитических целей. На протяжении долгого периода КНР показывала более высокие темпы увеличения своей доли в мировой экономике, чем любая из западных держав с конца XIX века. Пекин активно и весьма успешно разрабатывает и реализует различные варианты сочетания инструментов геоэкономического влияния в основных точках приложения своих усилий (АТР, Южная Азия, Центральная Азия, Африка, Латинская Америка и т.д.). Продвигаемый КНР план в рамках инициативы «Один пояс – один путь» предусматривает создание шести экономических коридоров, которые будут связывать Китай с 65 странами, на которые приходится 60% населения планеты и 30% мирового ВВП. Китай с целью реализации проекта «Экономического пояса шелкового пути» учредил в 2014 г. специальный фонд размером 40 млрд долл., а впоследствии – Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (АБИИ) с капиталом 100 млрд долл.

Пекин ведет активную работу с ЕС и ведущими европейскими державами, прежде всего с Германией, используя разнообразные инструменты экономической дипломатии, чтобы подвести Европу к принятию его версии многополярного миропорядка. Однако в последние годы динамика экономического роста КНР стала явно снижаться, и, по некоторым оценкам, этот тренд торможения может развиваться даже более резко, чем прогнозировали китайские власти. Масштабный план китайской экономической – а вслед за ней и политической – экспансии, каковым на деле является инициатива «Нового шелкового пути», рискует столкнуться со значительными трудностями ввиду замедления роста китайской экономики.

К тому же Китай не является глобальной державой, способной предложить модель управления миропорядком, которую поддержали бы ведущие мировые игроки. В наибольшей степени его уязвимость и отсутствие полноценного набора инструментов, необходимого для обретения подобных рычагов мирового влияния, проявляется в те периоды, когда в США начинает преобладать открытая ставка на силовые методы реализации своих геополитических и геоэкономических интересов. Так, с приходом к власти администрации Д. Трампа США значительно усилили давление на Китай, желая «указать ему на его место», заставить его следовать в русле американской геостратегии по крайней мере там (особенно в корейском вопросе), где у него пока еще недостаточно возможностей противостоять американскому силовому доминированию. Вашингтону после обострения кризиса вокруг ракетной и ядерной программы КНДР летом 2017 г. удалось в большей мере, чем раньше, привлечь Пекин к торгово-экономическим санкциям против Пхеньяна. Помимо раскручивания северокорейского кризиса (и начатого размещения противоракетных систем THAAD в Южной Корее), другими инструментами нажима США на Китай в попытках выявить его уязвимые места можно считать активизацию американского военно-морского присутствия в Южно-Китайском море, решение увеличить военный контингент в Афганистане, новые попытки стратегического сближения между США и Индией (с эксплуатацией как неурегулированного китайско-индийского пограничного спора, так и тех разногласий, которые возникли у Дели и Пекина в связи с китайской инициативой «Один пояс – один путь»), усиление давления США на Венесуэлу в связи с развернувшимся там острым внутриполитическим кризисом, грозящим поставить под удар китайские инвестиции в нефтяную отрасль этой страны.

В Китае делают особый акцент на совмещении платформ ШОС и БРИКС, на формировании перекрестной повестки дня двух форумов. То, что в ШОС на саммите в Астане в июне 2017 г. были приняты Индия и Пакистан – два южноазиатских гиганта с непризнанным ядерным статусом – свидетельствует о намерении Китая (как и России) превратить организацию в альтернативу «большой семерке» и другим западоцентричным институтам. Однако очевидно, что принятие в ШОС этих двух стран само по себе не снимает их взаимных противоречий. К тому же, расширение ШОС за счет стран, глубоко интегрированных в мировую политико-экономическую систему и вовсе не желающих порывать с Западом, только делает организацию более открытой для воздействия со стороны внешних интересов.

БРИКС

Хотя пять ведущих держав незападного мира объединены в БРИКС во многом по формальным признакам, эта группа стремится формулировать консолидированную позицию по ряду ключевых проблем мирового развития – роль ООН, реформа институтов глобального управления, обновление международных финансовых структур и т.д. Сближает эти страны и совпадение взглядов на ключевые принципы международных отношений. Они разделяют общее представление о миропорядке, и для них характерно неприятие претензий Запада на исключительность в толковании норм и правил международного поведения.

Участники БРИКС пока стараются избегать излишней политизации её повестки дня, но сам замысел этой группы не может не иметь выхода в самые высокие круги мировой политики. Задача реформы мировых финансовых институтов, создания альтернативных валютно-финансовых инструментов (пусть даже никто в БРИКС не собирается противопоставлять Новый банк развития и Пул валютных резервов Всемирному банку и МВФ) носит далеко не только экономический характер, ибо касается основ миропорядка в целом.

Одной из важных совпадающих целей стран БРИКС является продвижение концепции многополярности в международных отношениях. Эта концепция воспринимается многими на Западе как стремление пересмотреть существующий статус-кво. В итоговых декларациях саммитов БРИКС неизменно содержится призыв лидеров пяти держав к созданию многополярного мирового порядка. Государства группы БРИКС претендуют на бóльшую роль в структурах глобального управления и стремятся продвигать согласованную повестку на международных форумах.

БРИКС не скрывает своей обеспокоенности по поводу доминирования американского доллара в глобальной экономике. Хотя создание Нового банка развития и Пула валютных резервов (каждый из них – с капиталом в 100 млрд долл.) «пятерка» не противопоставляет Всемирному банку и МВФ, эти шаги носят далеко не только экономический характер: они могут рассматриваться как блоки формирующегося альтернативного миропорядка в финансово-экономической сфере, ведь уже сейчас страны мира получают только от Китая больше кредитных средств, чем от МВФ и Всемирного банка.

Такая же альтернативность вкладывается и в упомянутый выше Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, который был создан по инициативе КНР в 2014 г., и в котором Пекин является крупнейшим акционером. Договор о создании АБИИ подписали 57 государств, причем среди них почти все ведущие союзники США в Европе и АТР (за исключением Японии).

Упомянутые выше Р. Блэквилл и Дж. Харрис в этой связи считают: «Учреждение банка БРИКС – который позиционируется вполне открыто как альтернатива Всемирному банку – является одним из наиболее четких сигналов того, что впредь помощь вовсе не обязательно будет оказываться сугубо на западных условиях. Имея начальный капитал в 100 миллиардов и почти наверняка ориентированный на Африку, этот банк обеспечивает Китаю дополнительные средства для финансирования своей экспансии на континент. Но за созданием банка может скрываться иная цель. Учитывая обилие существующих способов финансирования ресурсных инвестиций в развивающихся странах, учреждение многостороннего банка развития, где не представлена ни одна западная страна, ясно сигнализирует об уверенности в жизнеспособности альтернативной модели и о желании создать собственную базу знаний и, как считают некоторые, переосмыслить основные организационные принципы международной финансовой системы17.

Решения IX саммита БРИКС, состоявшегося в сентябре 2017 г. в китайском городе Сямэнь, свидетельствуют о том, что участники этого объединения намерены двигаться в направлении преодоления зависимости от доллара, хотя и признают, что это процесс долгий и не лишенный серьезных трудностей и противоречий.

Существенно и то, что БРИКС сегодня, в условиях, когда с приходом к власти администрации Д. Трампа и возросшей в связи с этим в Вашингтоне ставки на протекционизм, перехватывает у США лозунг свободы мировой торговли, и в этом проявляются, прежде всего, интересы Китая.

Возможные опасения стран-заемщиков создаваемых финансовых институтов БРИКС (Бразилия, Индия, ЮАР) перед усиливающейся финансово-экономической мощью Китая, по-видимому, оказались менее значимым фактором, чем их недовольство той бюрократической и порой кабальной системой кредитования, которая свойственна ВБ и МВФ. Для России, которая также опасается китайской экономической гегемонии, решения БРИКС важны как противовес нарастающему санкционному давлению Запада. Само это объединение постепенно преодолевает ту аморфность и умозрительность, которая в первые годы была ей свойственна, «обрастая» вполне реальными структурами экономического взаимодействия. Это, в частности, Деловой совет (в котором действуют рабочие группы по разным отраслям) и Банковский форум БРИКС.

Россия заинтересована в том, чтобы группа БРИКС эволюционировала в структуру с эффективно функционирующими механизмами сотрудничества. Нельзя исключить, что в перспективе это объединение при определенных условиях может стать центром притяжения для государств, чьим интересам противоречит доминирование США в мировых делах – от международной финансовой сферы, где господствует американская национальная валюта, до глобальной безопасности, где действует разветвленная система альянсов и коалиций под американским руководством. США было бы невыгодно развитие БРИКС по пути институциализации своих взаимосвязей, поскольку подобная трансформация могла бы подстегнуть процессы консолидации в незападной части мира.

Особую настороженность у Вашингтона вызывает двустороннее военно-техническое сотрудничество между странами «пятерки», особенно те его направления, которые касаются создания и совершенствования авианосного и подводного ядерного флота. Как отмечает британский политолог Э. Харрелл, преобладание в силовом потенциале позволяет «сильным устанавливать законы для более слабых, поворачивать условия сотрудничества в свою пользу, навязывать свои ценности и модель поведения, подрывать процедурные правила, от которых стабильное и легитимное сотрудничество должно обязательно зависеть. Именно по этой причине ощущение необходимости ‘сдерживать’ силу Соединенных Штатов составляло очень важный элемент политики Бразилии, России, Индии и Китая во многих областях и по многим вопросам, который скептики хотели бы приписать «нормальному дипломатическому торгу»18.

В обозримой перспективе БРИКС, учитывая имеющиеся в нем внутренние противоречия, едва ли способен трансформировать свою совокупную экономическую мощь в коллективную геополитическую силу, бросить вызов лидерству США в мировых делах и оказывать определяющее влияние на формирование нового миропорядка. Ряд существенных факторов тормозит и еще долго будет тормозить превращение этого объединения в альтернативный финансово-экономический центр. Во-первых, внутри БРИКС усиливается контраст между, с одной стороны, Индией и Китаем, сохраняющими высокие темпы экономического роста (особенно первая – не менее 7% в год), и остальными странами, в том числе Россией, которая пока так и не может выйти на траекторию устойчивого роста. Остаются существенные разногласия внутри БРИКС в связи с предложениями Китая о создании зоны свободной торговли в рамках этого объединения. Особенно обеспокоена такими предложениями Индия с её огромным дефицитом в торговле с КНР. Во-вторых, сохраняются заметные различия между теми приоритетами, которые разные страны-члены БРИКС ставят перед этим объединением. Если, например, для России главной задачей её деятельности в БРИКС является придание данному объединению геополитического – наряду с экономическим – измерения и использование его в качестве экономического рычага многополярного мира, то для Китая это прежде всего инструмент проведения в жизнь его масштабного проекта «Один пояс – один путь», который может иметь далеко не однозначные последствия для Москвы (особенно для её влияния в бывших советских республиках Средней Азии). Однако и на нынешнем уровне сотрудничество государств БРИКС играет не последнюю роль в определении тенденций мирового развития. Достаточно упомянуть о лидерстве Индии и Бразилии в неформальной коалиции государств Юга в рамках ВТО.

Интеграционная Европа (ЕС).

В докладе, подготовленном Европейской внешнеполитической службой к совместному заседанию министров иностранных дел и обороны стран ЕС, прошедшему в мае 2015 г, подчеркивается (в прямом смысле слова), что «эпоха доминирования какой-либо одной державы завершилась»19. По оценкам европейских экспертов, на Китай будет приходиться 20% мирового ВВП к 2030 г., за ним следует Индия с 16% ВВП. Евросоюз ожидает заметного подъема в рейтинге ведущих держав мира Бразилии, Мексики, Индонезии, Южной Кореи, Нигерии, Турции и ЮАР. Согласно его прогнозу, упомянутые восходящие державы, скорее всего, не смогут сформировать сплоченный альтернативный Западу блок ввиду отсутствия у них общей системы ценностей и интересов. Различные регионы демонстрируют различные конфигурации силы. Более того, происходит переход от мировой системы национальных государств к сетевому миру, в котором действуют государства, негосударственные, межгосударственные и транснациональные игроки.

Когда ЕС говорит о «многополярности», он имеет в виду прежде всего собственные претензии на позиционирование себя в качестве одного из полюсов. Вместе с тем, глобальные процессы подвигают некоторых европейских экспертов к мысли, что «мир больше не является биполярным, однополярным или даже многополярным: само понятие ‘полярность’ вызывает вопросы»20. По мнению европейских политологов, для Европы наиболее предпочтительной была бы модель «многосторонней мультиполярности»: «Более демократические державы имели бы естественную склонность работать сообща, полюса образовывали бы коалиции, меняющиеся в зависимости от конкретной проблемы. Все полюса были бы привержены власти закона и играли бы активную роль в международных институтах и договорах»21.

Масштабные кризисные явления и внутренние распри в ЕС последних лет, предстоящий выход Великобритании из ЕС с его трудно просчитываемыми последствиями, дискредитировали европейскую модель развития и привели к уменьшению влияния Европы в международных делах. Эти процессы охладили энтузиазм тех, кто ожидал скорого формирования «европейского полюса» в новой конфигурации миропорядка.

6. Теоретические споры и политические реалии

В описании формирующейся системы международных отношений многие эксперты продолжают оперировать термином «полярность». Однако многое ли даёт использование этого понятия для анализа современных тенденций развития системы международных отношений, не является ли он слишком упрощенным для характеристики мироустройства? Нынешний этап эволюции мировой системы носит более сложный характер, чтобы его можно было адекватно (исчерпывающе) описать в терминах полярности, если, конечно, не замыкаться в границах неореалистской школы политической мысли, для которой «полярность» (число великих держав) является главным структурообразующим элементом системы международных отношений, а военная сила – основным критерием. Многие коалиции и союзы теперь выстраиваются в гораздо более гибких форматах наподобие «клубов по интересам». Международные экономические, финансовые, торговые, культурные и идеологические отношения имеют более сложную и размытую структуру, чем та, которую предлагает «полярная» модель с ее фокусировкой на вычленении в глобальной конфигурации наиболее крупных конкурирующих потенциалов «жесткой силы». Если же говорить о распределении влияния и характере взаимодействия государств, а не сводить всё к сопоставлению технических параметров военной мощи, то более точным в этом случае будет термин «полицентричный миропорядок».

Споры вокруг «полярности» носят отнюдь не схоластический или чисто теоретический характер. Они отражают политическую борьбу государств за влияние и свой статус в иерархии международных отношений. «Многополярность» основывается на отрицании претензий какого-либо одного государства на единоличное лидерство или особые права в управлении миропорядком. Негативное отношение США к концепции многополярности является логическим следствием их веры в необходимость американского мирового лидерства. К. Райс в период пребывания на посту государственного секретаря утверждала, что многополярность никогда не была объединяющей идеей для государств и что это было бы неизбежное зло: «Многополярность является теорией соперничества, конкурирующих интересов и – самое худшее – конкурирующих ценностей»22. Если американское восприятие «многополярности» характерно для внешнеполитической философии англосаксонских стран, то политики и эксперты других государств западного мира вкладывают иной смысл в это понятие. Так, например, когда французские политические деятели и теоретики оперируют понятием «многополярность», они часто подразумевают, что существуют альтернативы беспрекословному следованию в фарватере американской политики.

В результате происходящей трансформации экономического базиса системы международных отношений мирорегулирование, основанное на американском доминировании, постепенно замещается полицентричным распределением силы в мире. Однако в разных областях эти изменения происходят неодинаково – где-то отставание главных конкурентов от США сокращается быстрее, как в экономике, где-то более медленными темпами, как, например, в сфере новых военных технологий и мировых финансов. Неравномерность динамики этих процессов очевидна.

Миропорядок формируется в результате конкуренции потенциалов великих держав, представляющих собой совокупность различных компонентов жесткой (военной) и мягкой (невоенной) силы. У ведущих центров мирового развития заметно расходятся взгляды на проблему миропорядка: одновременно существуют «взгляды Китая, исламского мира, Запада, до некоторой степени России», и «они не всегда совместимы друг с другом»23. Это мнение патриарха американской дипломатии Г. Киссинджера трудно оспорить. Однако поддержка Россией формирования незападных центров экономического и политического влияния как противовеса Западу не должна вести к преуменьшению значимости преодоления кризиса в отношениях с США и восстановления партнерских отношений с Европой.

Западные державы стремятся блокировать или хотя бы затормозить процессы, которые ведут к укреплению их конкурентов, будь то интеграционные усилия России на постсоветском пространстве или Китая в Юго-Восточной Азии. Запад беспокоит перспектива превращения группы БРИКС в конкурента «большой семерки» (G-7), и он будет всячески стремиться создавать препятствия на пути политизации деятельности этой «пятерки». Хотя в последние годы развитие экономики стран БРИКС стало замедляться, а некоторые из них до сих пор испытывают последствии недавних кризисных явлений, этот спад не отменяет долгосрочной тенденции изменения глобального баланса экономических сил в пользу незападного мира.

Международное право является ресурсом, который используется государствами в соответствии со своими интересами, а не сводом абстрактных фиксированных норм, на основании которых может выноситься оценка их поведению. Стремление Запада обосновать универсальность критериев либеральной демократии и приоритетность международных гуманитарных норм часто служит для маскировки его эгоистических интересов в том или ином кризисном регионе. Многие годы США при поддержке европейских союзников пытались выстроить миропорядок в различных регионах мира по одним и тем же стандартам либеральной демократии, не считаясь с местной спецификой, традициями и политической культурой. Подобный схематизм, игнорирующий многосложность процессов в кризисных районах мира, вызывает критику у части западного экспертного сообщества, в том числе у тех, кто предлагает считаться с закономерностями силовой политики (Realpolitik) и полагает, что принципы либеральной демократии не должны подменять собой национальные интересы. «В период после окончания холодной войны западные политики игнорировали конфликт между абстрактными нормами и политической практикой»24, результатом чего стали, в частности, ошибки во время военных кампаний в Афганистане и Ираке. Приход к власти администрации Д. Трампа с ее откровенно эгоистической интерпретацией американских интересов и неприятием идеологии глобализации является реакцией на растранжиривание национальных ресурсов, происходившее в угоду утопическим внешнеполитическим проектам по переделу мира в соответствии с неолиберальными канонами.

Конфликты на Украине и в странах Ближнего Востока (Ирак, Сирия, Ливия) являются доказательством того, что нормы международного права используются как инструмент геополитического соперничества. Эти нормы традиционно являются полем политической борьбы государств, хотя на поверхности это может выглядеть как столкновение «государственнического» и либерального подходов в их трактовке. Объективной основной для этого являются внутренние противоречия между ними, которые заложены в Уставе ООН. Один набор этих норм направлен на поддержание стабильности между государствами, а другая группа более общих норм – на обеспечение международной законности. Запад пытается использовать сохраняющееся преимущество в глобальном балансе сил для навязывания другим членам международного сообщества своей интерпретации международных норм и выстраивания их приоритетности в соответствии со своими интересами.

Запад не в состоянии контролировать фундаментальные движущие силы перемен в миропорядке, поэтому делает ставку на расширение возможностей по воздействию на слабые места «ревизионистских» государств. Его беспокоит восстановление Россией своей роли как великой державы, её возрождение в качестве самостоятельного центра силы и влияния, укрепление влияния не только на постсоветском пространстве, но и в других регионах мира, прежде всего на Ближнем Востоке. У США вызывают сопротивление усилия РФ по защите своих геополитических и геоэкономических интересов, завоеванию рынков для экспорта своих энергоресурсов.

Подход России, который исходит из того, что миропорядок и международная законность основываются на сохранении правовых основ суверенитета и невмешательства во внутренние дела, разделяется странами БРИКС и многими другими государствами «третьего мира». Они отстаивают свое законное право голоса в дискуссиях о путях развития миропорядка. Дипломатическая борьба идет не вокруг основополагающих правил и принципов международных отношений, которые на декларативном уровне разделяются всеми государствами ООН, а по вопросу об их трактовке в конкретных спорных ситуациях и, в конечном счете, о власти и лидерстве в рамках мировой системы.

Хотя многие параметры нового мироустройства не поддаются точному прогнозированию, невозможно не заметить общей направленности трансформации международной системы. Одной из характерных черт нынешнего этапа формирования нового миропорядка является растущий разрыв между масштабом современных вызовов и ограниченностью возможностей реагирования на них в рамках национального механизма принятии решений.

Попытки согласовать адекватный ответ на кризисные явления в системе международных отношений показывают, сколь сложно разработать удовлетворяющие всех основных мировых игроков эффективные меры реагирования, учитывая существенные различия их национальных интересов. Мировой кризис 2008–2009 гг. способствовал становлению G-20, однако усилия по согласованию общих правил и норм в рамках этого института так и не привели к созданию нового финансового миропорядка («Бреттон-Вудс 2.0»). Во многом это связано с тем, что растущая экономическая взаимозависимость, сформировавшаяся как глобальная тенденция в последние 20-25 лет, увеличивает возможности экономически наиболее сильных держав, особенно эмитентов мировых резервных валют, оказывать влияние на более слабых игроков, используя их уязвимости в финансовой и международно-банковской сферах. В условиях подобной асимметрии использование различных экономических инструментов и механизмов – от санкций и других жестких мер воздействия, препятствующих притоку иностранных инвестиций, до более тонких и изощренных методов, позволяет наносить суммарный ущерб, сопоставимый с применением военной силы.

Изменения в балансе сил могут тормозиться или подпитываться различными механизмами и институтами. Основные механизмы и институты поддержания мирового порядка были разработаны таким образом, чтобы закрепить привилегированное положение США и западных держав в системе международных отношений. И они продолжают функционировать, правда с гораздо меньшей эффективностью, отражая распределение сил в мире, которое долгое время существовало, но в начале XXI века стало существенно трансформироваться. Этот разрыв неизбежно ведет к появлению государств, чьи интересы эти механизмы ущемляют. Однако едва ли можно утверждать, что противоречия между Западом и государствами, не удовлетворенными существующим статус-кво, носят тотально непримиримый, антагонистический характер. Многие действующие правила и нормы – взять хотя бы те, что касаются ядерного нераспространения или борьбы с международным терроризмом (даже при всей политически мотивированной ангажированности подходов к ним в конкретных ситуациях) – разделяются и теми, и другими. В ином случае логически следовал бы вывод о неотвратимости конфликта между хранителями существующего миропорядка и «государствами-ревизионистами». В то же время между Западом и поднимающимися новыми центрами влияния сохраняются значительные различия в интерпретации фундаментальных политических ценностей и ключевых понятий, таких как суверенитет, свобода выбора, справедливость. Усиливается идеологическое и медийно-информационное соперничество в международных отношениях.

Основными субъектами существующей системы международных отношений по-прежнему являются государства, подавляющее большинство которых не проявляет готовности делегировать даже часть своих суверенных полномочий на наднациональный уровень для решения общих проблем. Опыт стран ЕС является здесь исключением и в силу своей уникальности не может быть механически перенесен на другие регионы. Несмотря на масштабы глобализации, многие проблемы транснационального характера возможно было бы эффективнее решать в рамках более узких (может быть, неформализованных) сообществ государств. Первые попытки делаются, в частности, для создания механизма сглаживания колебаний на мировом нефтяном рынке и обеспечения большей его предсказуемости на основе договоренностей ОПЕК с Россией и другими партнерами нефтяного картеля.

7. Некоторые выводы

Кампания по выборам президента США 2016 г. в США, дискуссии, которые в ходе неё развернулись по внешнеполитическим вопросам, стали показателем основной тенденции, которая всё больше характеризует место США в складывающемся мировом порядке. Данная тенденция заключается в приспособлении (пусть противоречивом и болезненном) к ситуации, когда ресурс американского глобального лидерства становится более ограниченным. Это объясняется как появлением в мире новых центров силы, так и последствиями неадекватных действий Вашингтона при реагировании на ряд серьезных и взрывоопасных вызовов.

Те идеологические акценты, которые Д. Трамп демонстрировал в ходе предвыборной кампании и которые, несмотря на все зигзаги попятные тенденции в его политическом курсе после прихода в Белый дом, не следует списывать лишь на предвыборную риторику – можно, хоть и с оговорками, считать частью набирающего силу общемирового явления, заключающегося в ставке на национальные приоритеты, в стремлении затормозить интеграционные и глобализационные процессы. До сих пор такие тенденции были в основном характерны для Европы. Это особенно ярко проявилось в результатах референдума в Великобритании о выходе из Евросоюза в июне 2016 г. (между прочим, Д. Трамп энергично поддержал брекзит), и в росте влияния таких партий, как «Национальный фронт» во Франции или «Альтернатива для Германии» в ФРГ. Теперь же становится очевидным, что аналогичные тенденции укрепляются и на противоположном берегу Атлантики, хоть и со своей спецификой. С учетом того, что США продолжают играть ведущую роль в мировой экономике и политике, что именно они в первую очередь определяют основные тенденции мирового развития, можно сделать вывод, что в обозримый период времени процессы глобализации и деглобализации будут идти рука об руку.

Перед Россией подобные перемены в общемировых процессах и в американских политических приоритетах ставят новые вызовы. Явно не оправдывается делавшаяся значительной частью российского политического и экспертного сообщества ставка на то, что упор нового главы Белого дома на национальные интересы США в противовес либерально-глобалистским подходам, доминирующим среди демократов, поможет продвижению интересов РФ на международной арене. Агрессивность администрации Д. Трампа в продвижении интересов американского бизнеса в мире в сочетании с её склонностью «играть мускулами» создает дополнительные трудности для традиционных рычагов российского политического и экономического влияния, особенно нефтегазовых. То, что в высших эшелонах американской власти с приходом нового президента резко обострилась внутренняя борьба, что в администрации соединились трудно совместимые интересы и взгляды, делает ситуацию для нашей страны только сложнее. Однако кризис американского (и в целом западного) доминирования в мире является долговременным процессом, и преодоление иллюзий относительно не только Трампа, но и вообще некой благосклонности американского политического класса к России, может способствовать появлению для нашей страны новых возможностей в этом процессе.


Список литературы

[1] Закария Ф. Постамериканский мир.- М.: Изд-во «Европа», 2009, с. 66.

[2] Там же, с. 245.

[3] Концепция внешней политики Российской Федерации (утверждена Президентом Российской Федерации В.В.Путиным 30 ноября 2016 г.) – ( http://www.mid.ru/foreign_policy/news/-/asset_publisher/cKNonkJE02Bw/content/id/2542248).

[4] Fischer J., “Das Ende des Westens,Süddeutsche Zeitung, 12 December 2016.

[5] Luttwak E. From Geopolitics to Geoeconomics: Logic of Conflict, Grammar of Commerce. – The National Interest, No.20, Summer 1990, pp. 17-18.

[6] Блэквилл Р., Харрис Дж. Война иными средствами. Геоэкономика и искусство управления государством (пер. с англ.) М., Изд-во АСТ, 2017, с. 57.

[7] Там же, с. 79.

[8] Там же, с. 61.

[9] См.: Клепацкий Л. Деглобализация мировой системы. – Международная жизнь, 2015, №8, с. 44.

[10] Trade in 2016 to grow at slowest pace since the financial crisis. WTO: 2016 Press Releases. Press/779, 27 September 2016 ( https://www.wto.org/english/news_e/pres16_e/pr779_e.htm ).

[11] Mearsheimer John J.. The tragedy of great power politics. – New York: Norton, 2001. P. 5.

[12] Global Trends 2030: Alternative Worlds. – ( http://www.dni.gov/files/documents/GlobalTrends_2030.pdf )

[13] McBride J. How Trump Could Affect the National Debt. (February 28, 2017). – ( http://www.cfr.org/united-states/trump-could-affect-national-debt/p38857 )

[14] Posture Statement of General Joseph F. Dunford, Jr., USMC 19th Chairman of the Joint Chiefs of Staff before the 114th Congress. Senate Armed Services Committee. Budget Hearing. March 17, 2016. – (URL: http://www.armed-services.senate.gov/imo/media/doc/Dunford_03-17-16%20.pdf )

[15] Beckley M. The Myth of Entangling Alliances. Reassessing the Security Risks of U.S. Defense Pacts.- International Security,Vol. 39, No. 4 (Spring 2015), p. 47.

[16] Haas R. Where to Go From Here. Rebooting American Foreign Policy. – Foreign Affairs, Vol. 96, No. 4, July/August 2017, p. 9.

[17] Блэквилл Р., Харрис Дж. Указ соч., с. 114.

[18] Hurrell A. Hegemony, liberalism and global order: what space for would-be great powers? // International Affairs, 2006. Vol. 82. No. 1. P. 16.

[19] The EU in a Changing Global Environment - a more connected, contested and complex world. – ( http://www.statewatch.org/news/2015/may/eu-eeas-connected-world-8956-15.pdf )

[20] Ibidem.

[21] Grant Ch., Valasek T. Preparing for the multipolar world. European foreign and security policy in 2020. – London: the Centre for European Reform (CER), December 2007, p. 3.

[22] Rice C. Remarks at the International Institute for Strategic Studies, London (March 3, 2003). Washington: US Department of State Archive. – ( http://2001-2009.state.gov/p/eur/rls/rm/2003/21989.htm )

[23] Interview with Henry Kissinger: 'Do We Achieve World Order Through Chaos or Insight?' – Spiegel Online, November 13, 2014 - ( http://www.spiegel.de/international/world/interview-with-henry-kissinger-on-state-of-global-politics-a-1002073.html )

[24] Jones David M. and Smith M. L. R.Return to reason: reviving political realism in western foreign policy - International Affairs, 2015. Vol. 91. No. 5. P. 938.



Печать